LibRar.Org.Ua — Бібліотека українських авторефератів


Головна Бібліотечна справа → Библиограф: профессия "переживает" парадигму

Леонов В. П. Библиограф: профессия "переживает" парадигму [Электронный ресурс] // Б-ки нац. акад. наук: пробл. функционирования, тенденции развития. — Электрон. дан. (1 файл). — К., 2005. — Вып. 3. — Режим доступа: /articles/2005/05lvpppp.html. — Загол.с экрана.

Леонов В. П.

Библиограф: профессия "переживает" парадигму

В середине 90-х годов прошлого столетия лингвист А. Е. Кибрик сделал попытку афористично описать будущее лингвистики [1]. Если его видение будущего лингвистики перефразировать применительно к библиографии, то нас ожидает переход от "что — библиографии" (описание ее структуры), к "как — библиографии" (описание процессов) и далее — как создание "почему — библиографии" (объяснение наблюдаемых явлений). Тем самым подчеркивается именно ценность объяснения (хотя оно видится как задача будущего), а не только описания того, что соответствует положению дел в библиографии наших дней.

На потенциальную возможность объяснения ориентируется и новое направление в отечественном библиографоведении и библиотековедении. Речь идет о когнитивной (знаниевой) парадигме библиографии. Специалисты ищут продуктивный источник объяснений в истории, культуре и практической деятельности человека. Поскольку сами когнитивные структуры нам в непосредственном опыте не даны, то предлагаются разные гипотетические механизмы, описывающие их формирование и функционирование. Например, фундаментальным является механизм, обеспечивающий систему взаимодействия человека с миром знаний без субъекта знания. Этот мир создается и интерпретируется человеком. Здесь вполне уместно сказать, что мы создаем мир с помощью нашей психики.

Из этой посылки можно сделать следующие умозаключения:

  • отражая мир знаний, библиограф интерпретирует изучаемые явления в зависимости от своих установок и понимания;
  • мир знаний в интерпретации библиографа не статичен, он постоянно преобразуется;
  • выбор библиографом методов и средств объяснения всегда учитывает уровень знаний потенциального пользователя;
  • для описания состояния или качества изучаемого явления библиограф может использовать приемы, присущие другим явлениям;
  • описывая конкретную ситуацию, библиограф постоянно помнит о возможной оценке его действий со стороны окружения и коллег — профессионалов.

    В результате учета перечисленных умозаключений возникает некое новое искомое знание. Это новое знание отражает созданный библиографом мир, и это уже отражение, которое зафиксировано библиографическим языком. Созданная таким образом система отражений и изучается библиографом когнитивной ориентации. Интерпретация библиографического знания предполагает объяснение. Библиографическое объяснение по определению должно быть проще того, что оно призвано объяснить. Чтобы оно было понятно пользователю, ему надо придать "процедурный" вид. В идеале объяснение — это перечень возможных ответов на вопросы о том, что нужно изучать, как нужно это изучать и почему ценным считается изучение именно "этого", а не чего-либо иного.

    Идеальное объяснение по своей природе не может быть реализовано до конца: потому оно и называется идеальным. Но осознание идеала как воплощения целей и ценностей на данном этапе развития библиографии исключительно важно для всех, работающих в ней. В современной библиографии знаниевая парадигма приобретает более четкие очертания по сравнению с тем, что было лет пятнадцать тому назад. И в этом заслуга не только библиографии, но и других наук когнитивного цикла — философии, социологии, психологии, филологии.

    В библиографии не существует четко выраженного профессионального сообщества. Главная причина заключается в исторически сложившейся традиции. Так, профессиональное сообщество одного научного направления отличается от другого через предмет конкретной науки. Вокруг предмета идет формирование профессии. В библиографии такой подход невозможен в принципе, нельзя выделить класс библиографов только по принадлежности к предмету библиографии. В библиографии несколько разных предметов. В ней формирование профессии идет другим путем — через изучение системы коммуникации сообщества, через изучение системы образования.

    Внутреннее развитие собственно библиографии неизбежно ведет к ее диалогу с классом родственных наук. Профессиональное сообщество оказывается в постоянной "размытости", в отсутствии предметно очерченных границ. В этом причины легкости возникновения новых модных специализаций и специальностей, пытающихся обосноваться под старой библиотечно-библиографической крышей и претендующих, если не на включение профессии библиографа в новую специальность, то на ее отрицание. О развитии "системы присоединения" речи не идет. Так нарушается и постепенно разрушается столетиями формировавшийся профессиональный уклад жизни и общения.

    В советское время власти действовали более осмотрительно. Советское библиотечное дело впервые попыталось внести элемент равноценности, провозгласив профессию библиотекаря — библиографа связующим звеном между профессиями библиотекаря и библиографа. В основу такого решения были положены политические и идеологические мотивы. Обе профессии — библиотекарь и библиограф — становились равно ответственными за чистоту идеологии, критерием которой выступал принцип партийности библиотечно— библиографической работы. Но если в профессии библиотекаря ничего существенно не изменилось, то профессия библиографа стала более привлекательной для тех, кто пользовался ее услугами [2].

    Примечателен в этом контексте доклад "Искусство библиографа", подготовленный К. Р. Симоном в 1951 году. Превосходное знание истории мировой библиографии и столь же глубокое знание библиографической практики давало автору редкую возможность ставить в своих исследованиях ключевые вопросы библиографического творчества. Искусство библиографа, по К. Р. Симону, проявляется, в частности, в нахождении правильного соответствия между содержанием книги и содержанием прилагаемой к ней библиографии. Последняя должна быть самостоятельным дополнением к книге. Библиограф на основе своей интуиции отбирает и систематизирует материал, а также формирует свой особый стиль его представления.

    Интересно было бы выявить причины и понять, почему библиографии нередко удавалось не только развиваться, но и накапливать большой творческий потенциал, проявление которого мы наблюдали в 70-е годы. Одно из возможных объяснений этому феномену найдено не в библиографической, а в искусствоведческой среде, у профессионалов, которые плодотворно трудились в условиях духовного и материального дискомфорта. Например, когда известному пианисту Владимиру Крайневу задали вопрос: "Почему в закрытом советском государстве происходило такое невиданное накопление творческой энергии, а когда страна начала обмен с Западом, проявились черты острого кризиса музыкального искусства?", музыкант ответил: "Раньше все варились в одном соку: Лемешев, Голованов, Нежданова, Тарасова, Гольденвейзер, Ойстрах, Пастернак были близко знакомы, художественная элита Ленинграда, Киева, Еревана, Тбилиси тесно общалась — все друг у друга бывали. Дмитрий Журавлев был большим другом и поклонником Генриха Нейгауза, Фальк дружил с Нейгаузом и Рихтером… Взаимоотношения между интеллектуалами России были питательной средой. Наши учителя любили "искусство в себе", а, начиная с нашего поколения, любят "себя в искусстве". У них не было резона думать о деньгах или поездках. Страна открылась, и все засуетились — для творчества стало не хватать сил и времени. Мы боролись за каждую поездку за рубеж, за право… играть! И всю жизнь — борьба" [3].

    Задумываясь о том, что лучше для библиографии — "относительно тоталитарный" или "относительно либеральный" курс культурной политики, мы приходим к выводу, что ответ на эти вопросы может быть не столь уж однозначным *. Чтобы идти вперед, надо, видимо, чаще задавать себе и своим коллегам многие другие вопросы, не связанные догмами уходящей парадигмы.

    В общественном сознании не только в СССР, но и в некоторых зарубежных странах профессия библиотекаря-библиографа рассматривалась преимущественно как сервисная, сугубо прикладная без права на серьезные теоретические обобщения. За


  •