LibRar.Org.Ua — Бібліотека українських авторефератів


Головна Філологічні науки → Литература прошлого и современность: диалог времен в романе Джона Фаулза «Женщина французского лейтенанта»

140
Полховская Е.В. Терновая Т. Ю.
ЛИТЕРАТУРА ПРОШЛОГО И СОВРЕМЕННОСТЬ: ДИАЛОГ ВРЕМЕН В РОМАНЕ ДЖОНА ФАУЛЗА
«Женщина французского лейтенанта»

правомернее употреблять: традиция, преемственность, интертекстуальность, стилизация или диалог.
В современном понимании диалог определяется как информативно-экзистенциальное взаимодействие
между коммуницирующими сторонами, и является «непосредственным обменом и переводом между пер-
сональными целостностями, мирами, сохраняющими свои особенности». [9] Таким образом, диалог как
форма взаимоотношения и взаимоотождествления культурно-исторических эпох позволяет воспринимать
настоящее как культурно-историческую целостность. С точки зрения постмодернизма, в диалоге, осно-
ванном на принципах «взаимопритяжения» и «неслиянности голосов», каждая форма узнает себя «посред-
ством других голосов и в других голосах». [7] Подобное понимание постмодернизма определяет его как
бесконечность, открытую для взаимодействия с другими эпохами и культурами. Это утверждение совпа-
дает с мнением Владислава Маклецова, что «самые разные культурно-исторические предметы и персоны,
что и кто угодно могут оказаться близкими послесовременному сознанию». [7]
Обратимся за подтверждением вышесказанного к творчеству известного английского писателя Джона
Фаулза. Автор погружает читателя в определенную эпоху, добивается идентификации читателя и персо-
нажа, а затем предлагает ему другую шкалу ценностей. Писатель-романист, автор таких хорошо извест-
ных произведений, как «Коллекционер» (1963), «Волхв» (1965), «Женщина французского лейтенанта»
(1969), «Червь» (1985), «Дэниэл Мартин» (1977), «Мантисса» (1982), создает столь непохожие миры на
принципе диалогичности, отражая в них тем самым художественное наследие минувших поколений.
Романы Джона Фаулза характеризует не только оригинальность философской мысли, но и совершен-
ство авторского стиля. Как отмечает отечественный литературовед Л. Баткин, «…у Фаулза нет двух
сколько-нибудь внешне схожих творений. Он каждый раз неожиданный, рождается как писатель заново,
ибо он метаписатель, и его книги – от жанра и фабулы до стилистической фактуры – это метаморфозы. У
него, как и полагается постмодернисту, нет собственного дома, зато он хозяйски располагается, словно у
себя дома в готовых литературных формах…». [8]
По авторскому замыслу тексты произведения словно вступают в диалог с текстами его предшествен-
ников. Оперируя постмодернистскими терминами, мы можем утверждать, что каждое произведение Джо-
на Фаулза содержит в себе бесконечное множество «культурных кодов, формул и структур в более или
менее узнаваемых формах: тексты предшествующей культуры и тексты окружающей культуры». [8]
Взаимодействие с текстами произведений минувших эпох, посредством цитации и аллюзивности, отожде-
ствляет диалогичность с литературной традицией, определяя ее природу как «категорию отношения», как
«то, что воспринято и что, будучи само изменчивым, изменяет творчество тех, кто воспринял традицион-
ные образы» [9], способствуя постоянному обмену между эпохами возникновения и влияния художест-
венных произведений.
Возвращение к художественному наследию прошлого в условиях постмодернизма позволяет Джону
Фаулзу трансформировать, дать эстетическую и ценностную переоценку литературы, актуализировать
произведения писателей минувших времен, по новому расставить акценты в их творчестве.
Фаулз заимствует целые образы – так, в «Женщине французского лейтенанта» один из персонажей,
слуга Сэм, перенесен из диккенсовских «Записок Пиквикского клуба». Мы узнаем Сэма Уэллера, добро-
душного и предприимчивого кокни. Образ самого автора обрисован, подчас, подобно теккереевскому Ку-
кольнику – писатель выступает и режиссером и актером. Но Фаулз идет дальше Теккерея: от лица автора
он вмешивается в повествование, переписывает уже созданный сюжет (роман имеет три концовки), объяв-
ляя все вымыслом (“The story I am telling is all imagination…”, “…perhaps I am writing a transposed autobi-
ography”) и подсмеиваясь над читателем (“Perhaps you suppose that a novelist has only to pull the right strings
and hispuppets will behave in a lifelike manner; and produce on request a thorough analysis of their motives and
intentions”). Писатель то объявляет романиста богом и создателем, то говорит о необходимости подчи-
ниться логике развития образа, необходимости дать свободу персонажу, то утверждает, что, живя в век
Роб-Грийе и Барта, все можно воспринимать лишь как игру.
На страницах романа, стилизованных под яркую прозу девятнадцатого столетия, звучит диккенсов-
ский юмор: “Milkman was a Methdist and therefore fond of calling a spade a spade, especially when the spade
was somebody else’s sin”, или, “Gypsies were not English; and therefore almost certain to be cannibals.”
В книгах Джона Фаулза ярко выражено сосуществование разных времен. Писатель новаторски соот-
носит художественные миры своих романов «Волхв» и «Коллекционер» с пьесой Уильяма Шекспира «Бу-
ря», а также культурно-исторические реалии в романе «Женщина французского лейтенанта» с бессмерт-
ными образами Томаса Гарди. Автор признает свою принадлежность к традиции английского романа:
«Харди интересует меня, в частности, потому, что он, если можно так выразиться, мой бывший сосед. Я
вижу его «страну» из окна своего кабинета». [10] В своих интервью автор подчеркивает особую значи-
мость влияния художественного наследия Томаса Гарди: «Тень Томаса Гарди…всегда стоит у меня за
плечами. Поскольку он и Томас Лав Пикок – два моих любимых писателя. Эта тень мне не мешает. По-
моему, гораздо разумнее использовать ее; по любопытному совпадению, о котором я и не подумал, поме-
щая действие своей книги в год 1867-й…» [10]. Он мастерски воссоздает жизнь викторианской эпохи на
страницах романа «Женщина французского лейтенанта», тем самым, дополняя, переосмысливая художе-
ственное наследие Томаса Гарди. Этот роман мы склонны расценивать как дополнение к некогда сказан-
ному Томасом Гарди: «Ты не пишешь ничего такого, о чем викторианские романисты забыли написать, но
может быть, нечто такое,